?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



                                                    ***
Степа прошёл через кухню в маленькую комнату, бывшую спальню отца, здесь стояла кровать, кресло и телевизор на тумбочке.

- Это я мама, - сказал он. Снял автомат,  тихо положил на пустую кровать, из карманов куртки достал магазины и положил рядом, ремень с ножом и подсумком тоже.

-Стёпик, это ты? – спросила мама.

- Я. А кто же ещё.

- Мало ли, людей у нас много теперь живет. Алешка часто приходит и Юля, и Таня. И другие тоже, и маленькие.

Мама сидела на постели, опираясь спиной на несколько подушек. Незадолго перед оккупацией  у неё отказали ноги, не то чтобы это был инсульт или ещё что, - просто перестали держать. Все говорили старость, возраст и тому подобное. Конечно возраст приличный, но другие-то ходят как-то. Правда другие «другие» и умерли давно. Степан  понимал всё и про возраст, и про здоровье – головой понимал, а душой не понимал,  да и мама ни как не могла взять в толк, отчего это её ноги больше не держат и надеялась, что опять сможет ходить.

- Ну как ты? – спросил сын.

- Хорошо, вот сижу, надоест, позову кого-нибудь и улягусь. Все мои дела, днем мне читают или разговариваем о чём-нибудь… Ночью просто смотрю и слушаю.

«Куда она смотрит – все окна задраены. Слушать тоже нечего, только прислушиваться к шорохам и далеким шумам: то из порта ветер донесёт какой-то звук, то военный вездеход проедет по ночной улице. Да ещё стрельнут где-то – вот и все звуки».

- Ты одна? – спросил Степан.

- Нет, со мной всегда кто-нибудь сидит, дежурит. Алёшка сейчас был, наверно курить пошёл. Он покуривает, ты знаешь? Скажи ему, чтоб бросил, вредно ему, он мальчик совсем – шестнадцать лет и болел много раньше.
- Уже сказал.

 Дальше надо было врать. Сыновья всегда врут своим матерям. Так уж устроено, что если можно не говорить матери, что идешь на риск, на смерть, то и не говори. Правда обмануть сердце матери  редко удаётся. Но лучше так, чем по-другому.

 -  Я попрощаться зашёл, - сказал Степан. Мама забеспокоилась, стала перебирать руками складки одеяла. – Ты не волнуйся - это по работе, еду на месяц или два, как получится, набирают людей на консервный завод, меня взяли. Буду икру овощную для армии делать, оккупантов кормить, чтоб они подавились.

- Сейчас ночь, комендантский час, куда ты пойдёшь?

- Я у Серёжи в «общежитии» переночую. А утром пойду. Не волнуйся. Кому я нужен, старый человек. Видишь и борода пригодилась.

- В войну, - начала вспоминать мама. - В ту войну, я была девочкой и, когда немцы пришли, нас не трогали. В Германию угонять я маленькая была, и здесь на работу не годилась, а маму, бабушку вашу, ты помнишь  бабушку? гоняли на работу. А дед Миша, ты помнишь его? ему тогда уже было за пятьдесят и его сразу в армию не взяли, а когда оккупация началась, он бороду отпустил, чтоб старше казаться, и так ходил по городу, помогал всей родне по хозяйству, мужиков-то не было. Немцы его не трогали, борода седая у него была, как у старичка, он и с палочкой ходил. А прожил долго, немцев прогнали, он в армию пошел – воевал. Умер, когда ему уже за девяносто было. Да, так и было. Начиналась жизнь – оккупация была, теперь жизнь заканчивается - опять оккупация. Сынок, там опять немцы?  – Мама показала рукой в сторону улицы.



- Сейчас не поймёшь кто. Есть немцы, есть и американцы, но больше поляков, румын, хохлов.

- Тогда тоже румыны были. Разные в городе стояли за два года. А собаку нашу немец в первый же день застрелил. Ногой калитку выбил, красивый такой в чёрном кожаном пальто и солдаты за ним, Мухтар привязан был, он пистолет достал - бац и всё. Чем ему собака мешала привязанная? А потом пистолетом на маму махнул и спрашивает: «Юде?» я не понимала, а он пистолетом качает и видно, что ждать долго не будет, пока мы сообразим. А мама говорит: «Мы армяне». А он опять - «юде?», про армян видно не знал ничего. Тогда мама говорит ему «Кавказ, Кавказ. Понимаешь?» Кавказ он понимал. Пошли они потом через дорогу, в сорок третий двор, там молодая семья жила, евреи, муж с женой и ребёночек грудной, их потом в «Балке смерти» всех постреляли. Холодно было и есть нечего. По деревням ходили, меняли всякую всячину на еду. Как пережили, не знаю. Бог даст, и сейчас переживем.

- Конечно, переживем, - сказал Степан.

 «Переживем? Нет, не переживем. Не та война. Нет за нами никого. А если и есть, то ждать от них нечего. Я уже не могу больше…  И чего ждать? Ещё тепло, но «октябрь уж наступил». А там зима. Пережить, может, и переживем, народу хоть и много, но устроились неплохо, надолго ли хватит нашего «устройства» – вот вопрос. Что в большой стране происходит – неизвестно. Век информационных технологий, когда все всё про всех знают, закончился. Выключили ток - и никто ничего не знает, а если что-то и узнаёт, то не знает можно этому верить или нет. Потому, что малую малость топлива добыть можно, и генератор, по тихому, несмотря на запреты, включить можно, и радио можно, и в сеть выйти получается иногда, а вот правдивую информацию найти невозможно, потому, что не знаешь, кому верить. Нет «Совинформбюро» – нет правды».

В маленькой комнате, маленького старого дома горела свечка. Мама сидела на кровати, обложенная подушками. Почти все её силы были уже потрачены за долгую трудовую жизнь, осталось совсем немного. Их она потратит на то, чтобы вспомнить всех, кого когда-то знала, и кого уже нет, и на долгое прощание с теми, кто остаётся здесь. В старом продавленном кресле напротив сидел её сын, трогая полуседую бороду, и старался не о чем особенно не думать, потому, что решение уже принято и пора уходить. А здесь остаётся достаточно мужчин и женщин, чтобы позаботиться о старухе-матери и малых детях.

- Сынок, - сказала мать, - посмотри в печке, всё прогорело, может закрыть трубу.

- Нет, не стоит, пусть ещё потянет. Вообще-то  надо приноровиться, сорок лет не топили.

- Больше, -  сказала мама и стала вспоминать, как проводили газ, как думали, убирать печи или нет, как решили не убирать, потому что с газом могут быть перебои, как перебоев не было ни при СССР, ни даже после него, несмотря на полный бардак, который был, как оказалось, всё-таки не полным бардаком, потому что перебоев с газом не было. И как после установления нового порядка этой весной газ стал редкостью вместе с электричеством, водой, и прочими утраченными коммунальными радостями, за которые по-прежнему требовали плату городские службы ЖКХ.

Степан присел на корточки перед печью и открыл чугунную литую прямоугольную дверцу поддувала. Когда-то его чернота и глубина казались уходящими в далекую темень, куда-то в глубину печи, которая бесконечно тянется через другие комнаты, дома, дворы... Но яркие алые угольки, падая сверху, освещали пространство, и было видно, что это просто маленькая полость, в которую падает зола. Угольки гасли в теплой серости пепла, и темнота росла, поглощая пространство, грозя выйти наружу и забрать в себя маленького мальчика, любившего сидеть у открытого поддувала и глядеть, как алые огоньки вступают в неравный бой с темнотой. Мальчик просил бабушку подбросить ещё угля в печь, потому, что алые угольки падали всё реже, и темнота становилась всё гуще. Но угля больше не было, то есть его было много в сарае, на всю зиму запас, а на сегодня больше не полагалось. Тогда мальчик потихоньку брал кочергу, и, просунув  её в дверку, легонько ударял снизу по колосникам. Раскалённый десант сыпался сверху, алым сиянием начисто уничтожая  всякую тень и темноту. Это  считалось победой, можно было прикрыть дверку и уйти. Всё равно утром будет всё видно и внутри, и снаружи, а днём печь затопят по-новой.

(Продолжение следует)

Фото 1 отсюда: https://rian.com.ua/photolents/20150204/362998399_362997941.html

Начало повести




Profile

papuas_tt
С.В. Петросян: гуманитарные записки.
Website

Latest Month

March 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow