С.В. Петросян: гуманитарные записки. (papuas_tt) wrote,
С.В. Петросян: гуманитарные записки.
papuas_tt

Опоздание. Антиповесть - антиутопия




«Но да погибну и буду засыпан я перстью земною
Прежде, чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу!»
                                                                                                    Гомер, «Илиада», песнь шестая {465}.


Сердце Родины
«Босые девки мыли пол». Или так:  «босые девки мыли пол в покоях». Или «босые подтыканные девки мыли пол в покоях». Эротично и исторично, особенно «подтыканные». Отличная фраза для начала современного романа на историческую тему, скажем, о крепостном праве. «Новая Му-му» - ну чем не название. – Степан обошел разбитый сгоревший дом и двинулся садами. – Долго прощаться вредно, вишь чего в голову лезет. Дописались уже, писатели, прости Господи, до полного конца, что они теперь пишут? Хвалят Новое переходное правительство или продолжают, как до захвата, гнать чернуху с порнухой пятьдесят на пятьдесят?»

 «А вот и родина моя. Светомаскировку соблюдают, это хорошо. Требования оккупационной администрации надо выполнять. Не понятно только, зачем ей светомаскировка, как будто кто-то будет бомбить, ориентируясь на свет в окнах наших одноэтажных домиков. Ставни закрыты и изнутри завешано, конечно. Бомбить некому, и ракеты в частный сектор не прилетят. Весь город погружён в темноту, словно и нет его, а за санитарной полосой порт горит огнями и гремит работой ночь напролёт. Грузятся и уплывают корабли, грузятся и уплывают, днём и ночью уплывают и увозят все подряд. Уплывают или уходят? Моряки говорят « по морю ходят», а плавает, дескать, совсем другая субстанция. Эти точно уплывают, как субстанция. И никто не накроет этот грабёж ни ракетами, ни бомбами. А если накроют?  Могут Колю убить, он в порту работает, и Алёшку тоже.

Зачем им светомаскировка? Они ж не шутят. Сказали, чтоб была - и всё. На крышах снайперы ночью сидят и просто  любители. Чуть где огонёк – получите очередь в окошко. Смысл всего этого какой? Совсем нас в крыс превратить хотят – нет другого смысла. Ползать мы должны, ползать, и спасибо говорить, что нам разрешают жить на животе лежа. «Живот» - буква такая была в алфавите старом, живот или живёт? Живот – значит жизнь. «Не пощадим живота своего…»  Бились с ворогом не щадя живота своего… когда-то. Ползаем, чтоб не сдохнуть на животах своих – теперь так что ли. Лучше надо было историю учить в школе».

Стёпа отодвинул лист рифленого железа, держа в руке АКМ, передвинул сумку с магазинами за спину, прополз под забором  и оказался в своём саду. Третье поколение фруктовых деревьев встречало его шорохом редко ещё падающих листьев и особенным запахом своей земли. Странное дело: и земля на всех участках, в общем-то, одинаковая, и деревья одних пород, и на грядках одинаковые помидоры, баклажаны и сладкий перец растут у всех, а свой кусок земли пахнет ни как все. Или это только, кажется так, потому что вырос на нём, и помнишь, его всю жизнь; ещё ничего не помнишь, а как деревья стояли, помнишь, яблоки, абрикосы жёлтые, вишни красные на недосягаемой высоте, почти в небе висящие, помнишь. Год другой незаметный пройдут, и вот ты уже на верхушке старого абрикосового дерева сидишь, грызешь зелёный кислый абрикос, обозреваешь прилегающие участки и совершенно доволен собой, своей добычей и не понимаешь, зачем бабушке нужно тебя звать, ведь тебе самому ничего не нужно и ты счастлив.



Стёпа вышел на мощеную дорожку, рассекавшую сад на две половинки, и почувствовал запах табачного дыма. Со двора в сад всегда тянуло сквозняком. Давным-давно этот ветерок приносил запахи бабушкиной готовки, особенно пирожки, мощно пахли. Жарили их в летней кухне, на огромной черной сковороде, на подсолнечном масле, которое здесь все называли постным, сытный вкусный дух стоял на километр.

Сейчас кто-то курил во дворе. Ещё шарахнет с перепугу. Степа достал нож и три раза стукнул по стволу яблони ручкой, сосчитал до пяти и стукнул ещё раз. Со двора отстучали в ответ.

На крыльце старого дома сидел Алешка и курил, опустив сигарету в обрезок трубы.

- Я вас сразу засёк, дядя Стёпа, еще, когда вы через забор перелазили.
- Молодец, племяш, бдительный, только я не через, а под… И куришь ты зря.
- Я ж маскируюсь, или заметно было?
- Огонька не видно, а вонища стоит на весь квартал. Да и не в этом дело. О курении ты ведь всё знаешь, знаешь, что это гадость, а куришь.
- А чего ж она такая дорогая, если гадость?
-  Гадости все дорого стоят, а обходятся ещё дороже. Кстати, если  дорогая, так не лучше ли деньги на что полезное потратить.
- Я не покупал – так в порту угостили. Я просто попробовал, для общего развития, так сказать. Надо же всё в жизни попробовать? Так ведь?
- Всё не надо пробовать, а то пробавательник не выдержит, – отшутился Степан. - Ну ладно, как у вас тут.
- Нормально всё: старшие у барыги сидят, наш «колхоз» ко сну собирается. А вы к бабушке.
- Да.

Алешка подвинулся и толкнул дверь локтем. Ещё один запах - старой кухни, сколько здесь всего было… и всё прошло, вся жизнь перевернулась, только запах и остался слабенький, уже почти не жилой. Не из тех ли далеких лет и впечатлений выросли мы, и стали такими как есть. Степа даже писал что-то про это в своём ЖЖ.

***
Вставка: из записей Степана в «Живом журнале».

«Армянские помидоры»
1.
«Сколько же мне было лет? В школу я ещё не ходил, кажется, и бабушка ещё не болела. Она весь день суетилась в «беседке», была у нас во дворе такая деревянная постройка на этом месте, построенная на «живую нитку» без дверей, из тонких досок и листов фанеры с тремя глухими стенами и открытая во двор с четвертой  стороны. В этой беседке летними днями вовсю кипела работа - варенья,  повидла,  компоты, соленья и прочее готовилось на зиму для большой семьи. Моё присутствие в этом царстве керогазов, раскаленных тазов и кастрюль кипятка не приветствовалось, да мне не очень и хотелось. Летом всегда есть чем заняться, и двор и сад казались огромными тогда, и хоть и знакомыми, но всегда готовыми преподнести сюрприз, показать что-то новое. Тогда, в том возрасте, когда уже окрепли ноги,  и руки стали ловчее, шло активное изучение и подчинение окружающего мира, освоение его. Все мы были путешественниками тогда, и каждый день отправлялись в неизведанные края, рискуя вечером получить ремня или оказаться в углу,  лицом к стене.                                 

Однажды, заглянув в беседку,  я был поражён количеством помидоров, заполнившим её. Разного цвета и размера, их было очень много: они стояли в ящиках на полу, плавили в тазах, лежали в мисках, а самые везучие уже булькали в огромной белой кастрюле  на керогазе, превращаясь в загадочный «томат», который «можно» только зимой и то в борще. Количество зелёных и бурых помидоров превосходило все, и совершенно не понятно было, что и ними делать, есть их невозможно, а кидаться ими бабушка не разрешила. Ещё в беседке я увидел горы зелени, чеснока, перцев горьких и сладких, красных и зелёных, почувствовал терпкий пьянящий запах  этих трав и плодов, взятых  частью с нашего огорода, а в основном купленных  дедушкой на рынке по три копейки за килограмм и привезённых домой тачечником. С этим изобилием нужно было что-то делать, невозможно было уйти просто так, невозможно выйти из облака этих запахов.

- Давай я буду помогать, - предложил я, - и был посажен бабушкой  чистить чеснок. Дело оказалось не простым: чеснок был одет в золотую броню и отчаянно сопротивлялся, впиваясь под ногти и царапая пальцы, которые сразу стало пощипывать от чесночного сока.  А бабушка тем временем положила на стол доску и принялась нарезать зелень, перцы и чеснок. Нож стучал, горка зелени на доске превращалась в гору и её смахивали в таз, и росла новая, и запах трав и пряностей становился сильнее.

Ни что и никогда так не пахло, и не будет пахнуть. Потому, что нет уже таких плодов и нет земли, на которой они могли вырасти, и нет того молодого обоняния, дополненного нарождающейся фантазией, которое могло уловить те запахи. Так не могла пахнуть обычная жизнь. Эти сильные, пьянящие, осязаемые ароматы были не отсюда, - из другого мира, из какой-то необыкновенной жизни в далёких заморских краях.

Вдруг из радиоприемника, который висел в углу и всё время что-то рассказывал, хотя его никто не слушал и внимания на него не обращал, донёсся вкрадчивый голос, и слова песни заколдовали, порхая среди южных ароматов конца лета:

"В шорохе мышином, в скрипе половиц
Медленно и чинно сходим со страниц,
Шелестят кафтаны, чей-то меч звенит,
Все мы капитаны. Каждый знаменит.

Нет на свете далей, нет таких морей,
Где бы не видали наших кораблей,
Мы полны отваги, презираем лесть,
Обнажаем шпаги за любовь и честь…"

После заговорили и заспорили несколько мужских голосов. Это был "Клуб знаменитых капитанов". Книжные герои,  литературные капитаны,  о которых я не знал ничего, т.к. читал только букварь, разрешали какие-то вопросы, с кем-то боролись, кого-то спасали, – короче  жили полной жизнью…  Потом раздался дикий крик и в путь отправился  «Почтовый дилижанс»:
"Ночной заставы огонек
Метнулся и погас...
Друзья! Наш путь еще далек
В глухой тревожный час.
Копыта гулкие стучат
По пыльной мостовой,
Дубы и ясени шумят
У нас над головой."

Два голоса, взрослого и пацана, вели мелодию - мороз пробегал по коже от этих слов…

"Друзья, закутайтесь в плащи,
Трубите в звонкий рог!
Ты встречи с нами не ищи,
Злодей больших дорог.
Не знаем страха мы не где,
Для нас преграды нет.
Всегда нас выручат в беде
Клинок и пистолет.

Луна туманная едва
Бросает бледный свет,
Над сонным озером сова
Кричит протяжно вслед...
Прохожий, в этот поздний час
С дороги отойди...
Летит почтовый дилижанс,
И песня - впереди..."

Половины слов я не понимал вообще, они были из русского языка, другого я не знал, но совершенно из другого мира, необыкновенного и прекрасного мира книг. Я сидел неподвижно, боясь, что кто-то вмешается и не даст мне дослушать чудесный рассказ. Над головой и в голове клубились невероятные приключения,  и веял аромат дальних странствий,  смешиваясь и превращаясь в аромат специй и трав для засолки помидоров. Мне казалось,  что как-то так должны пахнуть те  далекие страны, девственные леса и прочие вещи составляющие смысл жизни искателей приключений  - отважных и знаменитых капитанов…

Лето прошло, и осень тоже…  Зимой я упросил бабушку взять меня в подвал, куда она регулярно ходила "мыть соления", а я ещё ни разу не был. Ничего интересного в подвале не было. Там стояли деревянные и керамические бочонки  с соленьями, бабушка мыла и протирала что-то, потом набрала в чашку зеленых и бурых помидоров с зеленью внутри. Только мне их есть не хотелось. Какие-то они были не аппетитные, да и пахло вокруг не волшебными странами, а сыростью и плесенью. Было непонятно - куда же подевался чудный запах?

 За обедом меня уговорили попробовать этих помидоров... и я нашёл, нашёл -  куда делся запах. Он не пропал, не испарился. Он остался внутри зеленых, надрезанных и нафаршированных травяной начинкой помидоров.  Запах превратился во вкус, в прекрасный острый, терпкий, крепкий вкус.

Потом было продолжение в том  же ЖЖ:

2.
Мои родители – армяне. Мой отец воевал с фашистами, ходил за «языком» в немецкий тыл вместе с русскими и татарином. Контуженный попал в плен, освободили его американцы, вернулся в родной Тбилиси, позже приехал в Таганрог. Мама родилась в Таганроге, работала - и в поликлинике, и дома, и всё работает до сих пор, уже только дома, дай ей Бог здоровья в её восемьдесят три года. Один мой дед делал революцию в Тбилиси, жизнь его была коротка – чахотка, но двух сыновей он успел оставить. Другого деда Русская армия спасла от турецких ножей и дала ему новую Родину, где он всю жизнь и прожил, и вырастил детей, если не считать высылки в 37-м году и реабилитации и возвращения в 46-м. Мы уже третье поколение и когда я теперь говорю, что мы русские, со мной мало кто спорит. А наши дети вообще уже русские, потому что их матери – русские.


Философ Иван Ильин говорит, что национальное чувство формируется в раннем детстве.  А формирует и обогащает его - язык, песня, молитва, сказка, жития святых и героев, поэзия, история, армия, территория и хозяйство. Из меня, и таких же, как я армянских детей, никто специально не строил русского или армянина. Я родился в России и здесь должен был жить, поэтому родные решили, что других языков мне знать не надо, чтобы не было акцента. И имена нам давали русские, а так как мы не первое поколение армян родившихся в России, то и отчества у многих тоже русские. Школа была русская, институты – русские,  друзья – русские, жёны – русские…  Да мы тогда и не задумывались – русский, не русский. Нас воспитывала Империя.  Она пела нам песни и читала стихи, она рассказывала о своих святых и героях, на её просторах мы учились труду и хозяйству, её покой охраняли с оружием в руках. Её мы потеряли по простоте и глупости своей и без неё, без смысла служения ей, сошли в могилу раньше срока, опошлились, тронулись умом  многие сверстники мои - и армянские, и русские, и другой любой национальности.

Когда-то по радио я услышал слова Л.И. Брежнева  о том,  что сформировалась новая историческая общность людей – Советский Народ. Мне это показалось очень верным. Я подходил под это определение целиком и полностью: своим рождением, воспитанием, судьбой. Потом эти слова, это понятие "советский народ" были осмеяны демократами-либералами, как совковая глупость. При этом они с восторгом говорили об исторической общности людей под названием  "американский народ". И было непонятно почему в американском котле разные нации могут слиться, сплавиться в один народ, а в советском, а можно взять ещё шире, глубже во времени, и сказать: в русском котле, в русской культуре, русской вере, в русском миропонимании - не могут.

Таким я и стал – советским, а когда не стало советского, я стал русским, да я им и был всегда. А когда не станет русского, не станет и меня, и других тоже.  Других из тех, что входят в теперешнею Российскую Федерацию, и тех, что входили в прежний СССР. А почему не станет,  я объяснять не буду. Тот, кто сердцем чувствует судьбу своего народа, как бы он не назывался,  этот народ, - тот понимает,  –  без России, без русских - ему не жить, а если жить, то страшно и недолго. Честному и прямому человеку это понятно и так, а тому, кто о своём брюхе заботится, кто привык хитрить и лазейки искать, все равно ничего не объяснить, да он и не захочет понять.

Вообще-то национальная принадлежность определяется легко. Вот предположим,  что Армения напала на Россию, дикое предположение, конечно. Хотя почему, Грузия же решилась. Вот воюют русские с армянами, и мне надо выбрать в кого стрелять.  Мне легко выбрать – в кого. В того, кто на мою Россию руку поднял, и всё равно, какой он национальности не будь,  хоть трижды заслуженный армянин.

Да к черту войну! Я и так всем  говорю и не русским, и русским тоже, - молитесь за Россию и русский народ, служите им! Или ещё нам всем  придется увидеть такое, по сравнению, с чем все ужасы двадцатого века - и гражданская война, и фашистская оккупация - покажутся мелкими неприятностями.  А кому это надо!

Между тем мальчиком, который помогал бабушке солить зелёные помидоры и сегодняшним стареющим мужчиной, пишущим эти строки,  лежат почти пятьдесят лет. За это время я сумел понять и кто я, и зачем. И одно дело у меня осталось в этой жизни – вернуться на Родину. Хочу, знаете ли, умереть там, где родился - в СССР».



Конец вставки.
***
Давно ли писано! Десяти лет не прошло и вот…  пожалуйста: комендантский час, санитарная зона, светомаскировка и много чужих солдат, которые хозяйничают в городе.

 «Хороший, в общем, парень, этот Леха, только, какой я ему дядя, а он мне племянник, и мама ему не бабушка, а так. «Дядя Стёпа»… - почти анекдот, хотя он и не читал, наверно. Чужой, в общем, мальчик, сын первой жены старшего брата от второго брака – чужая кровь. Не было бы катастрофы, мы бы и не узнали друг друга», - думал Степан, проходя в дом.

Беда собрала людей вместе на участке городской земли в девять соток, с двумя старыми домами. Этому, маленькому, больше ста лет уже, а другому, который побольше и поновей лет шестьдесят. Оба одноэтажные. На четыре комнаты, посередине печь. Это главное – печь, её можно и дровами топить и углем, и соломой, она и дом согревает, на ней и еду готовят  – великое благо, особенно когда газа не бывает неделями, и с электричеством перебои по несколько дней.

(Продолжение следует)

Опыт размышления в прозе. В этой повести рассказывается о том, чего никогда не было и, надеюсь, не будет. Хотя похожие события не раз происходили в истории России и в наше время имеют место в других странах и городах.

А так – я всё придумал, и всякое сходство – случайно и не умышлено.







Tags: просто проза, чисто личное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments