?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry




«Но да погибну и буду засыпан я перстью земною
Прежде, чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу!»
                                                                                                    Гомер, «Илиада», песнь шестая {465}.


Сердце Родины
«Босые девки мыли пол». Или так:  «босые девки мыли пол в покоях». Или «босые подтыканные девки мыли пол в покоях». Эротично и исторично, особенно «подтыканные». Отличная фраза для начала современного романа на историческую тему, скажем, о крепостном праве. «Новая Му-му» - ну чем не название. – Степан обошел разбитый сгоревший дом и двинулся садами. – Долго прощаться вредно, вишь чего в голову лезет. Дописались уже, писатели, прости Господи, до полного конца, что они теперь пишут? Хвалят Новое переходное правительство или продолжают, как до захвата, гнать чернуху с порнухой пятьдесят на пятьдесят?»

 «А вот и родина моя. Светомаскировку соблюдают, это хорошо. Требования оккупационной администрации надо выполнять. Не понятно только, зачем ей светомаскировка, как будто кто-то будет бомбить, ориентируясь на свет в окнах наших одноэтажных домиков. Ставни закрыты и изнутри завешано, конечно. Бомбить некому, и ракеты в частный сектор не прилетят. Весь город погружён в темноту, словно и нет его, а за санитарной полосой порт горит огнями и гремит работой ночь напролёт. Грузятся и уплывают корабли, грузятся и уплывают, днём и ночью уплывают и увозят все подряд. Уплывают или уходят? Моряки говорят « по морю ходят», а плавает, дескать, совсем другая субстанция. Эти точно уплывают, как субстанция. И никто не накроет этот грабёж ни ракетами, ни бомбами. А если накроют?  Могут Колю убить, он в порту работает, и Алёшку тоже.

Зачем им светомаскировка? Они ж не шутят. Сказали, чтоб была - и всё. На крышах снайперы ночью сидят и просто  любители. Чуть где огонёк – получите очередь в окошко. Смысл всего этого какой? Совсем нас в крыс превратить хотят – нет другого смысла. Ползать мы должны, ползать, и спасибо говорить, что нам разрешают жить на животе лежа. «Живот» - буква такая была в алфавите старом, живот или живёт? Живот – значит жизнь. «Не пощадим живота своего…»  Бились с ворогом не щадя живота своего… когда-то. Ползаем, чтоб не сдохнуть на животах своих – теперь так что ли. Лучше надо было историю учить в школе».

Стёпа отодвинул лист рифленого железа, держа в руке АКМ, передвинул сумку с магазинами за спину, прополз под забором  и оказался в своём саду. Третье поколение фруктовых деревьев встречало его шорохом редко ещё падающих листьев и особенным запахом своей земли. Странное дело: и земля на всех участках, в общем-то, одинаковая, и деревья одних пород, и на грядках одинаковые помидоры, баклажаны и сладкий перец растут у всех, а свой кусок земли пахнет ни как все. Или это только, кажется так, потому что вырос на нём, и помнишь, его всю жизнь; ещё ничего не помнишь, а как деревья стояли, помнишь, яблоки, абрикосы жёлтые, вишни красные на недосягаемой высоте, почти в небе висящие, помнишь. Год другой незаметный пройдут, и вот ты уже на верхушке старого абрикосового дерева сидишь, грызешь зелёный кислый абрикос, обозреваешь прилегающие участки и совершенно доволен собой, своей добычей и не понимаешь, зачем бабушке нужно тебя звать, ведь тебе самому ничего не нужно и ты счастлив.



Стёпа вышел на мощеную дорожку, рассекавшую сад на две половинки, и почувствовал запах табачного дыма. Со двора в сад всегда тянуло сквозняком. Давным-давно этот ветерок приносил запахи бабушкиной готовки, особенно пирожки, мощно пахли. Жарили их в летней кухне, на огромной черной сковороде, на подсолнечном масле, которое здесь все называли постным, сытный вкусный дух стоял на километр.

Сейчас кто-то курил во дворе. Ещё шарахнет с перепугу. Степа достал нож и три раза стукнул по стволу яблони ручкой, сосчитал до пяти и стукнул ещё раз. Со двора отстучали в ответ.

На крыльце старого дома сидел Алешка и курил, опустив сигарету в обрезок трубы.

- Я вас сразу засёк, дядя Стёпа, еще, когда вы через забор перелазили.
- Молодец, племяш, бдительный, только я не через, а под… И куришь ты зря.
- Я ж маскируюсь, или заметно было?
- Огонька не видно, а вонища стоит на весь квартал. Да и не в этом дело. О курении ты ведь всё знаешь, знаешь, что это гадость, а куришь.
- А чего ж она такая дорогая, если гадость?
-  Гадости все дорого стоят, а обходятся ещё дороже. Кстати, если  дорогая, так не лучше ли деньги на что полезное потратить.
- Я не покупал – так в порту угостили. Я просто попробовал, для общего развития, так сказать. Надо же всё в жизни попробовать? Так ведь?
- Всё не надо пробовать, а то пробавательник не выдержит, – отшутился Степан. - Ну ладно, как у вас тут.
- Нормально всё: старшие у барыги сидят, наш «колхоз» ко сну собирается. А вы к бабушке.
- Да.

Алешка подвинулся и толкнул дверь локтем. Ещё один запах - старой кухни, сколько здесь всего было… и всё прошло, вся жизнь перевернулась, только запах и остался слабенький, уже почти не жилой. Не из тех ли далеких лет и впечатлений выросли мы, и стали такими как есть. Степа даже писал что-то про это в своём ЖЖ.

***
Вставка: из записей Степана в «Живом журнале».

«Армянские помидоры»
1.
«Сколько же мне было лет? В школу я ещё не ходил, кажется, и бабушка ещё не болела. Она весь день суетилась в «беседке», была у нас во дворе такая деревянная постройка на этом месте, построенная на «живую нитку» без дверей, из тонких досок и листов фанеры с тремя глухими стенами и открытая во двор с четвертой  стороны. В этой беседке летними днями вовсю кипела работа - варенья,  повидла,  компоты, соленья и прочее готовилось на зиму для большой семьи. Моё присутствие в этом царстве керогазов, раскаленных тазов и кастрюль кипятка не приветствовалось, да мне не очень и хотелось. Летом всегда есть чем заняться, и двор и сад казались огромными тогда, и хоть и знакомыми, но всегда готовыми преподнести сюрприз, показать что-то новое. Тогда, в том возрасте, когда уже окрепли ноги,  и руки стали ловчее, шло активное изучение и подчинение окружающего мира, освоение его. Все мы были путешественниками тогда, и каждый день отправлялись в неизведанные края, рискуя вечером получить ремня или оказаться в углу,  лицом к стене.                                 

Однажды, заглянув в беседку,  я был поражён количеством помидоров, заполнившим её. Разного цвета и размера, их было очень много: они стояли в ящиках на полу, плавили в тазах, лежали в мисках, а самые везучие уже булькали в огромной белой кастрюле  на керогазе, превращаясь в загадочный «томат», который «можно» только зимой и то в борще. Количество зелёных и бурых помидоров превосходило все, и совершенно не понятно было, что и ними делать, есть их невозможно, а кидаться ими бабушка не разрешила. Ещё в беседке я увидел горы зелени, чеснока, перцев горьких и сладких, красных и зелёных, почувствовал терпкий пьянящий запах  этих трав и плодов, взятых  частью с нашего огорода, а в основном купленных  дедушкой на рынке по три копейки за килограмм и привезённых домой тачечником. С этим изобилием нужно было что-то делать, невозможно было уйти просто так, невозможно выйти из облака этих запахов.

- Давай я буду помогать, - предложил я, - и был посажен бабушкой  чистить чеснок. Дело оказалось не простым: чеснок был одет в золотую броню и отчаянно сопротивлялся, впиваясь под ногти и царапая пальцы, которые сразу стало пощипывать от чесночного сока.  А бабушка тем временем положила на стол доску и принялась нарезать зелень, перцы и чеснок. Нож стучал, горка зелени на доске превращалась в гору и её смахивали в таз, и росла новая, и запах трав и пряностей становился сильнее.

Ни что и никогда так не пахло, и не будет пахнуть. Потому, что нет уже таких плодов и нет земли, на которой они могли вырасти, и нет того молодого обоняния, дополненного нарождающейся фантазией, которое могло уловить те запахи. Так не могла пахнуть обычная жизнь. Эти сильные, пьянящие, осязаемые ароматы были не отсюда, - из другого мира, из какой-то необыкновенной жизни в далёких заморских краях.

Вдруг из радиоприемника, который висел в углу и всё время что-то рассказывал, хотя его никто не слушал и внимания на него не обращал, донёсся вкрадчивый голос, и слова песни заколдовали, порхая среди южных ароматов конца лета:

"В шорохе мышином, в скрипе половиц
Медленно и чинно сходим со страниц,
Шелестят кафтаны, чей-то меч звенит,
Все мы капитаны. Каждый знаменит.

Нет на свете далей, нет таких морей,
Где бы не видали наших кораблей,
Мы полны отваги, презираем лесть,
Обнажаем шпаги за любовь и честь…"

После заговорили и заспорили несколько мужских голосов. Это был "Клуб знаменитых капитанов". Книжные герои,  литературные капитаны,  о которых я не знал ничего, т.к. читал только букварь, разрешали какие-то вопросы, с кем-то боролись, кого-то спасали, – короче  жили полной жизнью…  Потом раздался дикий крик и в путь отправился  «Почтовый дилижанс»:
"Ночной заставы огонек
Метнулся и погас...
Друзья! Наш путь еще далек
В глухой тревожный час.
Копыта гулкие стучат
По пыльной мостовой,
Дубы и ясени шумят
У нас над головой."

Два голоса, взрослого и пацана, вели мелодию - мороз пробегал по коже от этих слов…

"Друзья, закутайтесь в плащи,
Трубите в звонкий рог!
Ты встречи с нами не ищи,
Злодей больших дорог.
Не знаем страха мы не где,
Для нас преграды нет.
Всегда нас выручат в беде
Клинок и пистолет.

Луна туманная едва
Бросает бледный свет,
Над сонным озером сова
Кричит протяжно вслед...
Прохожий, в этот поздний час
С дороги отойди...
Летит почтовый дилижанс,
И песня - впереди..."

Половины слов я не понимал вообще, они были из русского языка, другого я не знал, но совершенно из другого мира, необыкновенного и прекрасного мира книг. Я сидел неподвижно, боясь, что кто-то вмешается и не даст мне дослушать чудесный рассказ. Над головой и в голове клубились невероятные приключения,  и веял аромат дальних странствий,  смешиваясь и превращаясь в аромат специй и трав для засолки помидоров. Мне казалось,  что как-то так должны пахнуть те  далекие страны, девственные леса и прочие вещи составляющие смысл жизни искателей приключений  - отважных и знаменитых капитанов…

Лето прошло, и осень тоже…  Зимой я упросил бабушку взять меня в подвал, куда она регулярно ходила "мыть соления", а я ещё ни разу не был. Ничего интересного в подвале не было. Там стояли деревянные и керамические бочонки  с соленьями, бабушка мыла и протирала что-то, потом набрала в чашку зеленых и бурых помидоров с зеленью внутри. Только мне их есть не хотелось. Какие-то они были не аппетитные, да и пахло вокруг не волшебными странами, а сыростью и плесенью. Было непонятно - куда же подевался чудный запах?

 За обедом меня уговорили попробовать этих помидоров... и я нашёл, нашёл -  куда делся запах. Он не пропал, не испарился. Он остался внутри зеленых, надрезанных и нафаршированных травяной начинкой помидоров.  Запах превратился во вкус, в прекрасный острый, терпкий, крепкий вкус.

Потом было продолжение в том  же ЖЖ:

2.
Мои родители – армяне. Мой отец воевал с фашистами, ходил за «языком» в немецкий тыл вместе с русскими и татарином. Контуженный попал в плен, освободили его американцы, вернулся в родной Тбилиси, позже приехал в Таганрог. Мама родилась в Таганроге, работала - и в поликлинике, и дома, и всё работает до сих пор, уже только дома, дай ей Бог здоровья в её восемьдесят три года. Один мой дед делал революцию в Тбилиси, жизнь его была коротка – чахотка, но двух сыновей он успел оставить. Другого деда Русская армия спасла от турецких ножей и дала ему новую Родину, где он всю жизнь и прожил, и вырастил детей, если не считать высылки в 37-м году и реабилитации и возвращения в 46-м. Мы уже третье поколение и когда я теперь говорю, что мы русские, со мной мало кто спорит. А наши дети вообще уже русские, потому что их матери – русские.


Философ Иван Ильин говорит, что национальное чувство формируется в раннем детстве.  А формирует и обогащает его - язык, песня, молитва, сказка, жития святых и героев, поэзия, история, армия, территория и хозяйство. Из меня, и таких же, как я армянских детей, никто специально не строил русского или армянина. Я родился в России и здесь должен был жить, поэтому родные решили, что других языков мне знать не надо, чтобы не было акцента. И имена нам давали русские, а так как мы не первое поколение армян родившихся в России, то и отчества у многих тоже русские. Школа была русская, институты – русские,  друзья – русские, жёны – русские…  Да мы тогда и не задумывались – русский, не русский. Нас воспитывала Империя.  Она пела нам песни и читала стихи, она рассказывала о своих святых и героях, на её просторах мы учились труду и хозяйству, её покой охраняли с оружием в руках. Её мы потеряли по простоте и глупости своей и без неё, без смысла служения ей, сошли в могилу раньше срока, опошлились, тронулись умом  многие сверстники мои - и армянские, и русские, и другой любой национальности.

Когда-то по радио я услышал слова Л.И. Брежнева  о том,  что сформировалась новая историческая общность людей – Советский Народ. Мне это показалось очень верным. Я подходил под это определение целиком и полностью: своим рождением, воспитанием, судьбой. Потом эти слова, это понятие "советский народ" были осмеяны демократами-либералами, как совковая глупость. При этом они с восторгом говорили об исторической общности людей под названием  "американский народ". И было непонятно почему в американском котле разные нации могут слиться, сплавиться в один народ, а в советском, а можно взять ещё шире, глубже во времени, и сказать: в русском котле, в русской культуре, русской вере, в русском миропонимании - не могут.

Таким я и стал – советским, а когда не стало советского, я стал русским, да я им и был всегда. А когда не станет русского, не станет и меня, и других тоже.  Других из тех, что входят в теперешнею Российскую Федерацию, и тех, что входили в прежний СССР. А почему не станет,  я объяснять не буду. Тот, кто сердцем чувствует судьбу своего народа, как бы он не назывался,  этот народ, - тот понимает,  –  без России, без русских - ему не жить, а если жить, то страшно и недолго. Честному и прямому человеку это понятно и так, а тому, кто о своём брюхе заботится, кто привык хитрить и лазейки искать, все равно ничего не объяснить, да он и не захочет понять.

Вообще-то национальная принадлежность определяется легко. Вот предположим,  что Армения напала на Россию, дикое предположение, конечно. Хотя почему, Грузия же решилась. Вот воюют русские с армянами, и мне надо выбрать в кого стрелять.  Мне легко выбрать – в кого. В того, кто на мою Россию руку поднял, и всё равно, какой он национальности не будь,  хоть трижды заслуженный армянин.

Да к черту войну! Я и так всем  говорю и не русским, и русским тоже, - молитесь за Россию и русский народ, служите им! Или ещё нам всем  придется увидеть такое, по сравнению, с чем все ужасы двадцатого века - и гражданская война, и фашистская оккупация - покажутся мелкими неприятностями.  А кому это надо!

Между тем мальчиком, который помогал бабушке солить зелёные помидоры и сегодняшним стареющим мужчиной, пишущим эти строки,  лежат почти пятьдесят лет. За это время я сумел понять и кто я, и зачем. И одно дело у меня осталось в этой жизни – вернуться на Родину. Хочу, знаете ли, умереть там, где родился - в СССР».



Конец вставки.
***
Давно ли писано! Десяти лет не прошло и вот…  пожалуйста: комендантский час, санитарная зона, светомаскировка и много чужих солдат, которые хозяйничают в городе.

 «Хороший, в общем, парень, этот Леха, только, какой я ему дядя, а он мне племянник, и мама ему не бабушка, а так. «Дядя Стёпа»… - почти анекдот, хотя он и не читал, наверно. Чужой, в общем, мальчик, сын первой жены старшего брата от второго брака – чужая кровь. Не было бы катастрофы, мы бы и не узнали друг друга», - думал Степан, проходя в дом.

Беда собрала людей вместе на участке городской земли в девять соток, с двумя старыми домами. Этому, маленькому, больше ста лет уже, а другому, который побольше и поновей лет шестьдесят. Оба одноэтажные. На четыре комнаты, посередине печь. Это главное – печь, её можно и дровами топить и углем, и соломой, она и дом согревает, на ней и еду готовят  – великое благо, особенно когда газа не бывает неделями, и с электричеством перебои по несколько дней.

(Продолжение следует)

Опыт размышления в прозе. В этой повести рассказывается о том, чего никогда не было и, надеюсь, не будет. Хотя похожие события не раз происходили в истории России и в наше время имеют место в других странах и городах.

А так – я всё придумал, и всякое сходство – случайно и не умышлено.







Profile

papuas_tt
С.В. Петросян: гуманитарные записки.
Website

Latest Month

March 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow