С.В. Петросян: гуманитарные записки. (papuas_tt) wrote,
С.В. Петросян: гуманитарные записки.
papuas_tt

Categories:

«Чертогон» – русская мистерия

http://omiliya.org/sites/default/files/styles/large/public/img_articles/chertogon.jpg?itok=YxpAS2DX

«Это обряд, который можно видеть только в одной Москве, и притом не иначе как при особом счастии и протекции.
       Я видел чертогон с начала до конца благодаря одному счастливому стечению обстоятельств и хочу это записать для настоящих знатоков и любителей серьезного и величественного в национальном вкусе».


Так начинается
рассказ Н.С. Лескова «Чертогон», в котором от лица очевидца, молодого человека, говорящего о себе, что он «с одного бока дворянин, но с другого близок к "народу": мать моя из купеческого звания», и дальше он повествует об одном действе, участником которого он стал сам того не желая.

Рассказчик отправился к родному дяде, чтобы просто засвидетельствовать своё почтение, но видно минута была особенная и на дядю накатило.

   «Сидим, ни слова не говорим, только вижу, как дядя себе цилиндр краем в самый лоб врезал, и на лице у него этакая что называется плюмса, как бывает от скуки.
       Туда-сюда глядит и один раз на меня метнул глазом и ни с того ни с сего проговорил:
       -- Совсем жисти нет».


Началось, едут к «Яру»

  « -- Сколько лишних людей есть?
       -- Человек до тридцати в гостиных, -- отвечает француз, -- да три кабинета заняты.
       -- Всех вон!
       -- Очень хорошо.
       -- Теперь семь часов, -- говорит, посмотрев на часы, дядя, -- я в восемь заеду. Будет готово?
       -- Нет, -- отвечает, -- в восемь трудно... у многих заказано... а к девяти часам пожалуйте, во всем ресторане ни одного стороннего человека не будет.
       -- Хорошо.
       -- А что приготовить?
       -- Разумеется, эфиопов.
       -- А еще?
       -- Оркестр.
       -- Один?
       -- Нет, два лучше.
       -- За Рябыкой послать?
       -- Разумеется.
       -- Французских дам?
       -- Не надо их!
       -- Погреб?
       -- Вполне.
       -- По кухне?
       -- Карту!
    … Дядя посмотрел и, кажется, ничего не разобрал, а может быть, и не хотел разбирать: пощелкал по бумажке палкою и говорит:
       -- Вот это все на сто особ.
       И с этим свернул карточку и положил в кафтан.
       Француз и рад и жмется:
       -- Я, -- говорит, -- не могу все подать на сто особ. Здесь есть вещи очень дорогие, которых во всем ресторане всего только на пять-шесть порций.
       -- А я как же могу моих гостей рассортировывать? Кто что захочет, всякому чтоб было. Понимаешь?
       -- Понимаю.
       -- А то, брат, тогда и Рябыка не подействует. Пошел!»


Объехав избранных уважаемых людей,  дядя  Илья Федосеевич приглашаю всех на «банкет», а когда гости собрались:

«Двери были заперты, и о всем мире сказано так: "что ни от них к нам, ни от нас к ним перейти нельзя". Нас разлучала пропасть, -- пропасть всего-вина, яств, а главное -- пропасть разгула, не хочу сказать безобразного, -- но дикого, неистового, такого, что и передать не умею. И от меня этого не надо и требовать, потому что, видя себя зажатым здесь и отделенным от мира, я оробел и сам поспешил скорее напиться. А потому я не буду излагать, как шла эта ночь, потому что все это описать дано не моему перу, я помню только два выдающиеся батальные эпизода и финал, но в них-то и заключалось главным образом страшное».

Дальше следует описание гульбы посвященных, и заканчивается всё под утро.

     «Но вот в окно дохнула свежесть московского утра, я снова что-то сознал, но как будто только для того, чтобы усумниться в рассудке. Было сражение и рубка лесов: слышался треск, гром, колыхались деревья, девственные, экзотические деревья, за ними кучею жались в углу какие-то смуглые лица, а здесь, у корней, сверкали страшные топоры и рубил мой дядя, рубил старец Иван Степанович... Просто средневековая картина.
       Это "брали в плен" спрятавшихся в гроте за деревьями цыганок, цыгане их не защищали и предоставили собственной энергии. Шутку и серьез тут не разобрать: в воздухе летели тарелки, стулья, камни из грота, а те псе врубались в лес, и всех отважнее действовали Иван Степаныч и дядя.
       Наконец твердыня была взята: цыганки схвачены, обняты, расцелованы, каждый -- каждой сунул по сторублевой за "корсаж", и дело кончено...
       Да; сразу вдруг все стихло... все кончено. Никто не помешал, но этого было довольно. Чувствовалось, что как без этого "жисти не было", так зато теперь довольно.
       Всем было довольно, и все были довольны… Публика не разъезжалась, не прощалась, а просто исчезла; ни оркестра, ни цыган уже не было. Ресторан представлял полнейшее разорение: ни одной драпировки, ни одного целого зеркала, даже потолочная люстра -- и та лежала на полу вся в кусках, и хрустальные призмы ее ломались под ногами еле бродившей, утомленной прислуги. Дядя сидел один посреди дивана и пил квас; он по временам что-то вспоминал и дрыгал ногами»
.

Дальше дядя Иван Федосеевич с племянником едут в баню.

«Тут я себе ожидал кончину века и ни жив ни мертв сидел в мраморной ванне, а дядя растянулся на пол, но не просто, не в обыкновенной позе, а как-то апокалипсически. Вся огромная масса его тучного тела упиралась об пол только самыми кончиками ножных и ручных пальцев, и на этих тонких точках опоры красное тело его трепетало под брызгами пущенного на него холодного дождя, и ревел он сдержанным ревом медведя, вырывающего у себя больничку. Это продолжалось с полчаса, и он все одинаково весь трепетал, как желе, на тряском столе, пока, наконец, сразу вспрыгнул, спросил квасу, и мы оделись и поехали.
Внешность сосуда была очищена, но внутри еще ходила глубокая скверна и искала своего очищения».


Очищения внутреннего, духовного почтенный старец ищет и находит в одном из монастырей. Приведу ещё одну длинную цитату. Рассказ подходит к самой важной своей части, потому что без прощения все предшествующее просто обычная купеческая гульба. Прощение не просто даётся, его надо вымолить.

«Ему сделали сумрак; погасили все, кроме одной или двух лампад и большой глубокой лампады с зеленым стаканом перед самою Всепетою.
       Дядя не упал, а рухнул на колени, потом ударил лбом об пол ниц, всхлипнул и точно замер.
       Я и две инокини селя в темном углу за дверью. Шла долгая пауза. Дядя все лежал, не подавая ни гласа, ни послушания. Мне казалось, что он будто уснул, и я даже сообщил об этом монахиням. Опытная сестра подумала, покачала головою и, возжегши тоненькую свечечку, зажала ее в горсть и тихо-тихонько направилась к кающемуся. Тихо обойдя его на цыпочках, она возмутилась и шепнула:
       -- Действует... и с оборотом.
       -- Почему вы замечаете?
       Она пригнулась, дав знак и мне сделать то же, и сказала:
       -- Смотри прямо через огонек, где его ножки.
       -- Вижу.
       -- Смотрите, какое борение!
       Всматриваюсь и действительно замечаю какое-то движение: дядя благоговейно лежит в молитвенном положении, а в ногах у него словно два кота дерутся -- то один, то другой друг друга борют, и так частенько, так и прыгают.
       -- Матушка, -- говорю, -- откуда же эти коты?
       -- Это, -- отвечает, -- вам только показываются коты, а это не коты, а искушение: видите, он духом к небу горит, а ножками-то еще к аду перебирает.
       Вижу, что и действительно это дядя ножками вчерашнего трепака доплясывает, но точно ли он и духом теперь к небу горит?
       А он, словно в ответ на это, вдруг как вздохнет да как крикнет:
       -- Не поднимусь, пока не простишь меня! Ты бо один свят, а мы все черти окаянные! -- и зарыдал.
       Да ведь-таки так зарыдал, что все мы трое с ним навзрыд плакать начали: господи, сотвори ему по его молению.
       И не заметили, как он уже стоит рядом с нами и тихим, благочестивым голосом говорит мне:
       -- Пойдем -- справимся. Монахини спрашивают:
       -- Сподобились ли, батюшка, отблеск видеть?
       -- Нет, -- отвечает, -- отблеска не сподобился, а вот... этак вот было.
       Он сжал кулак и поднял, как поднимают за вихор мальчишек.
       -- Подняло?
       -- Да.
       Монахини стали креститься, и я тоже, а дядя пояснил:
       -- Теперь мне, -- говорит, -- прощено! Прямо с самого сверху, из-под кумпола, разверстой десницей сжало мне все власы вкупе и прямо на ноги поставило...
    И вот он не отвержен и счастлив; он щедро одарил обитель, где вымолил себе это чудо, и опять почувствовал "жисть", и послал моей матери всю ее приданую долю, а меня ввел в добрую веру народную.
       С этих пор я вкус народный познал в падении и в восстании... Это вот и называется чертогон, "иже беса чужеумия испраздняет". Только сподобиться этого, повторяю, можно в одной Москве, и то при особом счастии или при большой протекции от самых степенных старцев».


Лесков, от лица молодого человека, повествует о неком обряде. Есть в этом повествовании и страх, и удивление, и ирония, и сомнения – и как результат – понимание народного вкуса в падении и восстании. Думаю, что этот «вкус» знаком каждому, кто считает себя русским и находится в поле действия русской традиции и культуры. Суть обряда в том, что чертям даётся воля, правда в ограниченном пространстве и времени, а потом их изгоняют из тела и души.

В дни минувшей молодости, когда случалось набедокурить, до купеческого размаха не доходило, однако, чувство вины явственно ощущалось, и тогда я отправлялся в гости к маме. Конечно, я ни о чем не рассказывал и не каялся вслух, я просто сидел, слушал маму, лечился душой и через какое-то время чувство вины «за вчерашнее» проходило и можно было снова нормально жить. До тех тор пока не появится другое чувство, что «жисти нет» и тогда личная «мистерия» повторялась.

Когда у себя на «Клубе гуманитарного самообразования» мы обсуждали рассказ Н.С. Лескова «Чертогон», то не могли не вспомнить безобразный разгул перестройки, во время которой уничтожалась не убранство ресторана, а мировоззрение русского народа. Перестроечный разгул закончился таким крахом всего, всей жизни народной, что теперь стало возможным воздвижение мемориальной доски фашисту в городе, который этот фашист не смог захватить во время Великой Отечественной войны.

Участники «Чертогона» устраивают себе падение, кстати, принимая некие меры предосторожности, а после падения у них следует очищение, раскаяние и прощение свыше. Нам же в перестройку устроили падение без всяких мер безопасности, (самое ужасное, что мы на это пошли). Падение состояло не только в поклонении колбасному чёрту, но и в признании гипертрофированных ложных грехов, и в осквернении исторических святынь. Потом про необходимость раскаяния, в обращении к колбасному чёрту, которого мы воздвигли на пьедестал, я уж не говорю про очищение и прощение, все и вовсе забыли. Оно и не входило в планы организаторов перестройки. Народу же и очищаться, и прощения искать было не у кого - свои святыни мы попрали, а у чужих алтарей не очистишься.

 Так и живем с чертями за пазухой. Долго ли такая «жисть» может продолжаться? Я думаю, что она и так продолжалась достаточно долго, и теперь наше время заканчивается. Или будем очищаться от перестроечной скверны, или черти нас приберут окончательно.



Tags: искусство, клуб, культура
Subscribe

  • С 8 марта!

    С 8 марта, дорогие, любимые, нежные, прекрасные женщины! Будьте счастливы, любимы, веселы и здоровы! И пять строк о нежности от старого самурая:…

  • Спасибо за поздравления, друзья мои!

    Когда мне исполнилось 60 лет, я просто порадовался, что дожил до пенсии. Когда мне исполнился 61 год, я не знал что мне думать. Когда мне…

  • Симоньян и влиятельным армянам

    Чем обеспокоены «господа состоятельные кроты»? Судьбой Армении? А раньше как оно было? При «тирании» Советов? А в новое…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments